Мозг первобытного человека 11
Обмен учебными материалами


Ум первобытного человека 11



то же самое наблюдается и в первобытной мифологии. Одинакового рода сказания распространены в огромных районах, но их мифологическое применение в разных местностях совершенно различно. Так, обыкновенное приключение, относящееся к похождениям какого-либо животного, служит для объяснения некоторых из его характерных особенностей. В других случаях им могут пользоваться для объяснения известных обычаев или даже происхождения известных созвездий на небе. Я нисколько не сомневаюсь в том, что рассказ, как таковой, древнее, чем придаваемое ему мифологическое значение. Характерные черты развития мифа, относящегося к природе, заключаются в там, что, во-первых, рассказ ассоциировался с попытками объяснить существующие в мире условия (об этом уж упоминалось); и, во-вторых, когда первобытный человек сознал значение мировой проблемы, он пересмотрел все свои сведения, пока ему не удалось найти нечто пригодное для разрешения данной проблемы, а именно, нечто, дающее объяснение, удовлетворяющее его ум. Между тем как классификация понятий, типы ассоциации и сопротивление, вызываемое изменением автоматических актов, развились бессознательно, многие из вторичных объяснений придуманы сознательным размышлением.

Приведу еще пример характерной для первобытного общества формы ассоциации. В современном обществе социальная организация со включением группировки семейств по существу дела основана на кровном родстве и на социальных функциях, выполняемых каждым индивидуумом. За исключением того, что цер ковь имеет отношение к рождению, браку и смерти, не существует никакой связи между социальной организацией и религиозной верой. Эти условия оказываются совершенно иными в первобытном обществе, где мы находим неразрывную ассоциацию идей и обычаев, относящихся к обществу и к религии. Подобно тому как в искусстве форма обнаруживает тенденцию к ассоциации с совершенно чуждыми ей идеями, так и социальная единица обнаруживает тенденцию к ассоциации с разными впечатлениями, производимыми природою, в особенности с подразделениями животного мира. Эта форма ассоциации представляется мне основною чертою тотемизма в том виде, как он встречается у многих американских племен, а также в Австралии, в Меланезии и в Африке. Я отметил выше его характерную черту, состоящую в особой связи, предполагаемой между известным классом объектов, обыкновенно животных, и известной социальной группой. Дальнейший анализ выясняет, что одной из идей, лежащих в основе тотемизма, является существование определенных групп людей, между которыми не дозволены браки, и что ограничения, устанавливаемые для этих групп, определяются соображениями относительно кровного родства. Религиозные идеи, открываемые в тотемизме, касаются личного отношения человека к известного рода сверхъестественным силам, и типическою чертою тотемизма

[129]

является ассоциация известных родов сверхъестественной силы с известными социальными группами. Если признать это, то установление ассоциации с сверхъестественным миром становится по крайней мере понятным. Исключительность европейской знати или национальные эмоции в их резко выраженной форме в достаточной степени свидетельствуют о том, что такие чувства вполне вероятны и даже нередки. Нетрудно понять, каким образом высокомерное восторженное восхищение общины своими собственными достоинствами может стать сильной эмоцией или страстью, которая при отсутствии рационального объяснения мира будет выражаться в стремлении к установлению ассоциации членов общины со всем хорошим и могущественным. Поэтому психологически мы можем сравнить тотемизм с теми известными нам общественными формами, при которых некоторые классы претендуют на привилегии, дарованные им божьей милостью, или где святой покровитель общины поддерживает ее членов своей защитой. Оказывается, что здесь мы снова находим в первобытном обществе тип ассоциации, совершенно изменившийся с развитием цивилизаций.



Каким бы образом ни устанавливались эти ассоциации, не подлежит сомнению, что они существуют, что, с психологической точки зрения, их характер одинаков с характером рассмотренных выше ассоциаций, и что стремящийся к рационалистическим объяснениям ум человека скоро потерял историческую нить и переистолковал установившиеся обычаи в соответствии с общим направлением мысли, свойственным его культуре. Поэтому мы вправе сделать тот вывод, что эти обычаи также должны быть изучаемы прагматическим методом, потому что ассоциации, связывающиеся с ними в настоящее время, вероятно, не оригинальны, а скорее вторичны.

Пожалуй, представляется рискованным рассматривать в настоящее время происхождение этих типов ассоциации; но, может быть, уместно остановиться на некоторых из наиболее обобщенных фактов, по-видимому, характеризующих первобытную культуру по сравнению с цивилизацией. С нашей точки зрения замечательной чертой первобытной культуры является большое число ассоциаций между совершенно разнородными группами таких явлений, как явления природы и индивидуальные эмоции, социальные группировки и религиозные понятия, декоративное искусство и символическое истолкование. Эти ассоциации обнаруживают тенденцию исчезать с развитием нашей нынешней цивилизации. Однако тщательный анализ доказывает, что многие из них продолжают существовать, и всякому автоматическому действию свойственна тенденция к установлению своих собственных ассоциаций соответственно тем умственным связям, при наличности которых оно регулярно совершается. Одно из великих наступивших изменений, может быть, всего лучше выражается в такой форме, что и первобытной культуре впечатления из внешнею мира тесно ассоциируются с теми субъективными впечатлениями, когорт они регу-

[130]

лярно вызывают, но которые в значительной степени определяются окружающею индивидуума социальною средою. Постепенно признают, что эти связи менее достоверны, чем другие, остающиеся одинаковыми для всего человечества и при всяких формах социальной окружающей среды; и таким образом происходит постепенное устранение одной субъективной ассоциации за другою, завершающееся в нынешнем научном методе. Иными словами, когда наше внимание обращено на известное понятие, для которого существует целая кайма, образуемая находящимися в связи с ним побочными понятиями, мы сразу ассоциируем его с тою группою, которая представлена категорией причинности. Когда то же самое понятие представляется уму первобытного человека, оно ассоциируется с теми понятиями, которые находятся в связи с ним при посредстве эмоциональных состояний.

Если это верно, то ассоциации первобытного ума разнородны, а наши — однородны, и они представляются основательными лишь с нашей точки зрения. Уму первобытного человека могут представляться рациональными, лишь его собственные ассоциации. Наши ассоциации должны казаться ему так же разнородными, как его ассоциации кажутся нам, потому что связь между совершающимися в мире явлениями в том виде, как она представляется по устранении их эмоциональных ассоциаций, производимом по мере накопления познаний, не существует для него, между тем как мы уже не можем чувствовать тех субъективных ассоциаций, которыми руководится его ум.

Эта особенность ассоциации является также другим выражением консерватизма первобытной культуры и изменчивости многих черт нашей цивилизации. Мы старались показать, что сопротивление, оказываемое переменам, в значительной степени вытекает из эмоциональных источников, и что в первобытной культуре эмоциональные ассоциации представляют собой господствующий тип: этим объясняется сопротивление новизне. С другой стороны, в нашей цивилизации многие действия совершаются лишь как средства, ведущие к достижению рациональной цели. Они не усваиваются нашими умами настолько глубоко, чтобы установились связи, которые придали бы им эмоциональное значение: отсюда вытекает наша готовность к изменению. Однако мы признаем, что мы не можем без серьезного эмоционального сопротивления преобразовать какое-либо из основных направлений мысли и деятельности, определяемых полученным нами в детстве воспитанием и образующих подсознательную основу всех наших действий. Это доказывается отношением цивилизованных обществ к религии, политике, искусству и к основным понятиям науки.

У первобытных племен размышление не может преодолеть этого эмоционального сопротивления у среднего (индивидуума, и поэтому для того, чтобы произвести изменение, требуется разрушение существующих эмоциональных ассоциаций более могу-

[131]

щественными средствами. Это может быть произведено каким-либо событием, глубоко потрясающим народный ум, или же экономическими и политическими переменами, сопротивляться которым невозможно. В цивилизации существует постоянная готовность к изменению радов деятельности, не имеющих эмоционального значения. Это верно не только по отношению к родам деятельности, служащим для достижения практических целей, но и по отношению к другим родам деятельности, утратившим свойственные им ассоциации и ставшим подверженными моде. Остаются, однако, другие ассоциации, с значительным упорством удерживающиеся вопреки размышлению, потому что их сила заключается в их эмоциональном значении. История прогресса науки представляет ряд примеров силы сопротивления, свойственной старым идеям даже после того, как развитие знания о мире подорвало под ними почву. Они не были отвергнуты, пока не явилось новое поколение, для которого старина уже не была дорога и близка.

Кроме того, существует множество родов деятельности и форм мысли, из которых состоит наша повседневная жизнь, и в которых наше сознание вовсе не отдает себе отчета до тех пор, пока мы не соприкасаемся с иными типами жизни, или пока нам не мешают действовать согласно нашему обычаю, которого никоим образом нельзя признать более разумным, чем другие, и которого мы, тем не менее, придерживаемся. В цивилизованной культуре они, по-видимому, вряд ли менее многочисленны, чем в первобытной, потому что они составляют целый ряд прочно установившихся привычек, в соответствии с которыми совершаются необходимые действия в обыкновенной повседневной жизни, и они усваиваются не столько путем обучения, сколько благодаря подражанию.

Мы можем также выразить эти выводы в другой форме. Между тем как в логических умственных процессах мы находим определенную тенденцию к устранению традиционных элементов .по мере развития цивилизации, в нашей деятельности нельзя найти такого явного ослабления традиционных элементов. У нас они контролируются обычаем почти в такой же степени, как и у первобытных людей. Мы видели, почему это должно быть так. Умственные процессы, благодаря которым происходит развитие суждений, в значительной степени основаны на ассоциациях с предшествовавшими суждениями. Процесс ассоциации одинаков как у первобытных, так и у цивилизованных людей, и разница в значительной степени заключается в изменении традиционного материала, с которым соединяются наши новые представления. А для деятельности условия оказываются несколько иными. Здесь традиция проявляется в действии, выполняемом индивидуумом. Чем чаще повторяется действие, тем прочнее оно будет усвоено, и тем меньше окажется сознательным эквивалент, сопровождающий действие; так что обычные, очень часто повторяемые действия становятся совершенно бессознательными. Рука

[132]

об руку с этим уменьшением сознательности идет возрастание эмоционального значения, придаваемого невыполнению, таких действий и, тем более, совершению поступков, противоречащих обычаю. Больше силы воли требуется для того, чтобы воспрепятствовать прочно усвоенному действию, при чем с этим волевым усилием связаны, чувства сильного неудовольствии.

Таким образом, важная перемена при переходе от первобытной культуры к цивилизации, по-видимому, заключается в постепенном, устранении того, что можно назвать социальными ассоциациями: чувственных впечатлений и родов деятельности, постепенно заменяемыми интеллектуальными ассоциациями. Этот процесс сопровождается прекращением консерватизма; но это не относится к сфере обычных родов деятельности, не становящихся созна тельными, и лишь в слабой степени относится к тем обобщениям, которые составляют основу всякого познания, сообщаемого путем, образования.

[133]

IX

РЕЗЮМЕ.

Теперь я могу вкратце резюмировать вышеизложенное. Прежде всего мы старались понять основания для нашего верования в существование даровитых и других, менее одаренных рас и нашли, что оно, по существу дела, вытекает из предположения, согласно которому большие успехи непременно находятся в связи с большими умственными способностями, и что поэтому черты чех рас, которые, по нашему мнению, всего больше сделали, являются характерными признаками умственного превосходства. Мы подвергли эти предположения критическому исследованию и нашли мало таких данных, которые подтверждали бы их. Оказалось так много других причин, которые влияют на прогресс цивилизации, ускоряя или замедляя его, и сходные процессы происходили у столь многих различных рас, что, в общем, наследственные черты, в особенности же наследственные высокие даро вания оказались в наилучшем случае возможным, но не необходимым элементом, определяющим степень преуспевания рас.

Вторая часть вышеуказанного основного предположения оказалась даже еще менее правдоподобной. Вряд ли можно было бы привести какие-либо данные, которые показывали бы, что характерные анатомические признаки рас, достигших высшей цивилизации, филогенетически представляют собой прогресс по сравнению с характерными признаками рас, находящихся на низших ступенях культуры. Разные расы обнаруживают различия в этом отношении: из специфических признаков человека некоторые всего более развиты у одной расы, а некоторые — у другой. Затем, выяснилось, что не существует прямого соответствия между физическими свойствами тела и умственными дарованиями.

Освободившись, таким образом, от расового предрассудка, наиболее препятствующего выяснению нашей проблемы, мы приступили к исследованию находящихся во взаимной связи вопросов, а именно: во-первых, устойчивы ли человеческие типы, и, в частности, может ли окружающая среда изменять анатомическое строение человека и, таким образом, склад его ума, и во-вторых, чем человек обязан наследственности. Рассматривая общий вопрос

[134]

об устойчивости человеческих типов, мы описали некоторые рудиментарные органы и некоторые анатомические черты, доказывающие филогенетическое развитие человека, следы которого были найдены у всех рас. Влияние окружающей среды было доказано во всех тех случаях, в которых изменения в быстроте роста влияли на окончательную форму тела. В частности мы выяснили, что ранняя остановка развития не означает непременно неблагоприятного развития, потому что во многих случаях быстрота и краткий период развития представлялись благоприятными элементами. Мы видели, что другие изменения человеческих типов могут вызываться отбором, и что сама окружающая среда, по-видимому, оказывает непосредственное влияние на телесную форму, как было доказано изменениями типа, обусловленными переходом от деревенской окружающей среды к городской жизни и переселением различных национальностей из Европы в Америку. Однако мы видели, что в настоящее время нет никаких данных, которые оказывали бы, что эти изменения идут далее известных пределов. Особое внимание было обращено на черты телесной формы, характеризующие человека, как животное, ставшее домашним, на черты, обусловливаемые особенностями человеческого питания, и на черты, облегчающие скрещивание различных типов. Степень привычки человека к домашней жизни, по-видимому, повлияла и на его умственную жизнь.

Перейдя к влиянию наследственности, мы выяснили, что ею определяются все основные черты каждой расы и всех человеческих типов, и что часто у индивидуумов наблюдается возвращение к чертам того или другого из его родителей или из его дальних, предков таким образом, что одна черта может принадлежать одному предку, а другая — другому. По-видимому, развитие местных типов объясняется этой тенденцией, и мы признали важность разрыва с прежними чертами наследственности в случаях браков между членами разных разветвлений одной и той же расы, долго остававшихся обособленными. По аналогии мы сделали тот вывод, что возможно или вероятно существование сходных тенденций в умственной жизни человека.

Выяснив, таким образом, характерные физические черты человеческих рас и социальных групп, мы занялись рассмотрением умственной жизни человека. Умственными чертами, общими всему человечеству, являются те, которые обнаруживаются при сопоставлении человека с животными; и мы вкратце отметили, что членораздельная речь, пользование орудиями и способность к логическому мышлению свойственны всем членам человеческого рода, в противоположность высшим животным. Прежде, чем приступить к сравнению умственной жизни первобытных и цивилизованных людей, мы должны были устранить ряд ошибочных, представлений, вызванных ходячими описаниями жизни первобытного человека. Мы убедились в том, что часто повторяемое утверждение, гласящее, что он неспособен подавлять импульсы,

[135]

что он неспособен быть внимательным, что у него нет оригинальности мысли, нет способности к ясному логическому мышлению, оказывается несостоятельным, и что все эти способности составляют общее достояние первобытного и цивилизованного человека, хотя они пробуждаются по разным поводам. Это привело нас к краткому рассмотрению вопроса о том, улучшились ли наследственные умственные способности благодаря цивилизации, и это мнение не показалось нам правдоподобным.

Исследование проблемы отношения расового происхождения к культурному прогрессу потребовало выяснения вопроса о том, в какой мере они соответствуют друг другу. Мы старались выяснить эту проблему, проследив соотношения между человеческими типами, языками и культурами. Обнаружился общий недостаток соответствия, и это привело нас к тому выводу, что нынешние человеческие типы древнее нынешних лингвистических семей, и что каждый тип развил несколько языков. Так как последние должны считаться продуктом умственной деятельности каждого типа, не испытавшим или почти не испытавшим на себе влияния других типов, то мы старались выяснить, можно ли показать, что одну: язык выше других, и делают ли некоторые языки невозможными высшие формы мысли. Результаты этого исследования были вполне аналогичны результатам, полученным в нашем исследовании характерных физических типов человека, и обнаружили сходные черты во всех языках. Выяснилось также, что языки были сформированы мыслью, а не мысль языками.

По-видимому, все еще существовала возможность доказать отсталость известных племен, если бы можно было показать, что все члены известных рас стоят на ступенях культуры, соответствующих ранним эпохам, между тем как члены других рас независимо достигли позднейших стадий развития. Это предполагало бы, что общий ход культурного развития повсюду одинаков, и что типы культуры могут быть приурочены к определенным стадиям развития. Теория такого общего параллелизма истории человеческой культуры основана на сходстве культурных черт во всех частях света. Наш анализ обнаружил, что сходства являлись скорее кажущимися, чем действительными, что они часто развивались путем сходящейся к одному и тому же пункту эволюции, вытекавшей из разных источников, и что не все стадии оказывались налицо во всех типах культуры. Таким образом, все наши попытки установить соответствие между расовыми типами и культурными стадиями оказались несостоятельными, и мы пришли к тому выводу, что культурная стадия по существу дела представляет собою явление, зависящее от исторических причин и не имеющее отношения к расе.

Наконец, мы попытались дать умственную характеристику первобытного человека, не обращая внимания на его принадлежность к той или иной расе. Мы указали на различия в принципах классификации опыта, находимые на разивших стадиях обще-

[136]

ственного развития, на различия в логических выводах, делаемых первобытным и цивилизованным человеком, вытекающих из различия в характере познания, накопленного предшествовавшими поколениями. Затем мы проследили эмоциональные ассоциации родов обычной деятельности и тенденцию придумывать для них рационалистические объяснения. Оказалось, что эта ассоциации весьма обыкновенны в первобытной жизни, и мы отметили значительное разнообразие идей и родов деятельности, между которыми, таким образом, устанавливается связь, благодаря которой получаются некоторые особые понятия и роды деятельности. Другие особые ассоциации не вызваны сильными эмоциональными мотивами, но для всех них обнаруживается общая тенденция, заключающаяся в том, что им даются разного рода рационалистические объяснения. Изменение при переходе от первобытного общества к цивилизованному связано с уменьшением количества эмоциональных ассоциаций и с улучшением традиционного материала, являющегося элементом наших обычных умственных процессов.

[137]

X

РАСОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ.

Теперь мы перейдем к рассмотрению вопроса о том, какие выводы вытекают из этих результатов нашего исследования по отношению к тем проблемам, с которыми приходится иметь дело современной цивилизации, а в особенности нашей нации. Развитие американской нации путем амальгамации различных европейских национальностей, присутствие негров, индейцев и китайцев и общая, все возрастающая разнородность составных элементов американского населения заключают в себе ряд проблем, для разрешения которых наши исследования доставляют важные данные.

Вышеприведенные соображения выясняют гипотетический характер многих из общепринятых предположений и показывают, что в настоящее время не на все эти вопросы можно дать ответ с научной точностью. Досадно, что нам приходится проявлять столь критическое отношение к этим проблемам, так как политический вопрос о том, как следует поступать со всеми этими группами населения, имеет большое и непосредственное значение. Однако этот вопрос должен быть разрешен на основании научного знания, а не в соответствии с эмоциональными требованиями. При нынешних условиях мы, по-видимому, призваны к тому, чтобы формулировать определенные ответы на вопросы, требующие в высшей степени тщательного и непредубежденного исследования, и чем настоятельнее требуются окончательные выводы, тем нужнее критическое исследование явлений и пригодных для их разрешения методов.

Сначала воспроизведем мысленно факты, относящиеся к возникновению нашей нации. Когда британские иммигранты начали стекаться на североамериканском берегу Атлантического океана, они нашли материк, населенный индейцами. Население страны было редко и сравнительно быстро исчезло пред наплывом более многочисленных европейцев. Всем нам известно, что голландцы поселились у Гудзонова залива, германцы –– в Пенсильвании, не говоря уже о других национальностях. Мы знаем, что фун-

[138]

дамент нашего современного государства был заложен испанцами на юго-западе, французами — в бассейне Миссисипи и в области Великих Озер, но что британские иммигранты значительно превосходили численностью иммигрантов, принадлежавших к другим национальностям. в составе нашего населения туземный элемент никогда не играл важной роли, за исключением весьма кратковременных периодов. В тех местностях, где колонизация в течение долгого времени подвигалась вперед исключительно благодаря иммиграции неженатых мужчин белой расы, семьи смешанного происхождения имели некоторое значение в период постепенного развития, но они никогда не стали настолько многочисленными в какой-либо многолюдной части Соединенных Штатов, чтобы их можно было считать важным элементом нашего населения. Не подлежит сомнению, что индейская кровь течет в жилах большого числа лиц, принадлежащих к нашему населению, но пропорция столь незначительна, что на нее можно, конечно, не обращать внимания.

Гораздо важнее был ввоз негров, численность которых увеличилась в несколько раз, так что теперь они составляют, приблизительно, одну восьмую долю всей нации. В течение известного промежутка времени казалось вероятным, что переселенцы, принадлежащие к азиатским нациям, получат значение в развитии нашей страны, но политические события последних лет способствовали значительному уменьшению их непосредственной важности, хотя мы и не решаемся предсказывать, что отношения между азиатами и американцами, принадлежащими к белой расе, не могут стать в высшей степени важной проблемой в будущем. Однако эти факты известны и совершенно ясны всем нам.

Не так давно возникла, проблема иммиграции переселенцев,, принадлежащих ко всем национальностям Европы, западной Азии и северной Африки. Между тем как до конца второй половины XIX века иммигранты состояли почти исключительно из жителей северо-западной Европы, уроженцев Великобритании, Скандинавии, Германии, Швейцарии, Голландии, Бельгии и Франции, состав переселяющихся масс совершенно изменился с этого времени. По мере экономического развития Германии, иммиграция из Германии сократилась; в то же время все возрастало число переселявшихся итальянцев, лиц, принадлежащих к разным славянским народам Австрии, России и Балканского полуострова, венгерцев, румын, восточно-европейских евреев, не говоря уже о многих других национальностях. Не подлежит сомнению, что эти люди, переселяющиеся из восточной и из южной Европы, являются представителями физических типов, отличающихся от физического типа жителей северо-западной Европы, и даже совершенно случайному наблюдателю ясно, что их нынешний социальный уровень глубоко отличается от нашего. Так как в. нормальные годы насчитываются сотни тысяч вновь; прибывающих переселенцев, то, конечно, можно поставить вопрос: каков будет результат этого на-

[139]

плыва типов, отличающихся от нашего, если этот наплыв будет продолжаться в течение долгого времени?

Часто утверждают, что смешение народов в Соединенных Штатах представляет собой единственное в своем роде явление, что подобного смешения прежде никогда не бывало во всемирной истории, и что нашей нации суждено стать тем, что некоторым писателям угодно называть «нечистокровной» нацией в том смысле, что никогда не происходило ничего подобного.

Если мы постараемся анализировать занимающее нас явление детальнее и пользуясь нашим знанием условий, существующих в Европе, а также и в других частях света, то, по моему мнению, этот взгляд оказывается несостоятельным. Говоря об европейских типах, мы привыкли считать их сравнительно чистыми породами. Легко показать, что эта точка зрения ошибочна. Стоит взглянуть на карту распределения расовых типов какой-либо европейской страны, напр., Италии, чтобы убедиться в том, что местное расхождение типа является характерною чертою, однообразие его — исключением. Так, доктор Ридольфо Ливи показал в своих фундаментальных исследованиях по антропологии Италии, что типы крайнего севера и крайнего юга совершенно различны: первый — высок, короткоголов, при чем среди принадлежащих к нему лиц встречается значительное число белокурых и голубоглазых индивидуумов; второй — низок, длинноголов и замечательно смугл. Переход от одного типа к другому в общем совершенно постепенен; но, подобно изолированным островам, там и сям встречаются различные типы. Примерами этого рода могут служить район Лукки в Тоскане и Неаполитанский округ, что может быть объяснено как явление, обусловленное переживанием более древней породы, вторжением новых типов или особым влиянием окружающей среды.

Исторические данные вполне согласны с результатами, полученными путем исследования распределения нынешних типов. В древнейшие времена мы находим на полуострове Италии группы разнородного населения, причем отношения родства между многими из них в лингвистическом отношении все еще не выяснены. Мы видим, как, начиная с древнейших доисторических времен, одна народная волна за другою вливалась в Италию с севера. Очень рано греки поселились в большей части южной Италии, и финикийское влияние утвердилось на западном берегу этого полуострова. Между Италией и северной Африкой существовали оживленные сношения. Ввозились рабы берберского происхождения, и от них остались следы. Благодаря торговле рабами к населению страны до последнего времени примешивались иноземные элементы, и Ливи полагает, что ему удалось проследить тип крымских рабов, которые были ввозимы в конце средних веков в Венецианскую область. В течение веков переселения кельтских и тевтонских племен, завоевания норманов, сношения с Африкой способствовали смешению населения на Апеннинском полуострове.

[140]

Судьба этих европейских стран была не менее разнообразна. Пиренейский полуостров, в настоящее время кажущийся одною из наиболее изолированных частей Европы, имел в высшей степени пеструю историю. Его древнейшие, известные нам обитатели, вероятно, были родственны пиренейским баскам. Они подвергались восточным влияниям в до-микенский период, пуническим влияниям, вторжениям кельтов, римской колонизации, нашествиям тевтонов, завоеванию маврами, а позднее, особому процессу отбора, которым сопровождалось изгнание мавров и евреев.

Англия не была изъята от этого рода перемен. Кажется правдоподобным, что в очень ранний период тип, встречающийся в настоящее время, главным образом, в Уэльсе и в некоторых частях Ирландии, занимал большую часть острова. Он был вытеснен набегавшими одна за другой волнами кельтского, римского и англо-саксонского переселений. Таким образом мы находим изменения повсюду.

История странствований готов, нашествие гуннов, в течение столь краткого промежутка времени, как одно столетие, перенесших свои жилища с границ Китая в самый центр Европы, служат доказательством громадных изменений в населении, происходивших в прежние времена.

Медленная колонизация также вызвала глубокие изменения как в крови, так и в распространении языков и культур. Может быть, поразительнейший пример такого изменения в недавнее время представляет постепенная германизация местности, расположенной к востоку от реки Эльбы, где после переселения тевтонов поселился народ, говорящий на славянских языках. Примерами подобных процессов могут служить постепенное поглощение кельтских общин, басков, в древние времена великая римская колонизация, а позднее, завоевание северной Африки арабами.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная